И только жалости не надо

В 12 лет Аня попросила у педагогов детского дома-интерната адрес родителей и написала им письмо. Большое, эмоциональное, и главная строчка в нем: «Очень хочу вас увидеть».
Прошел месяц, два — ответа нет. А однажды приехал отец.
— Почему вы меня бросили? — спросила его девочка.
— Врачи сказали нам, что родился уродливый ребенок. Вряд ли выживет…
Рассказал также, что у Анны есть брат и сестра. Правда, с ними и Аниной мамой он уже не живет: другая семья, и в ней тоже двое детей.
После Аня несколько раз созванивалась с отцом. Потом узнала телефон матери, позвонила ей. Спустя время та приехала в интернат.
— Мне казалось, мы обе будем плакать при встрече, — вспоминает Анна. — Ну как же, ведь родная мама моя, я ее родной ребенок… А она удивленно посмотрела и говорит: «Ты что, выжила? Ты сама справляешься? Я думала, ты лежачая». Сказала, что врачи тогда просто оглушили ее словами: «Ребенок родился без ножек».
Это был первый приезд матери к дочке. И последний.
— Я не обижаюсь, — говорит Аня с неуверенными интонациями. — Я только думаю иногда: для чего мне все это дано? Наверное, отвечать на этот вопрос надо на протяжении всей жизни.

В 18 лет Анна попала в Минский дом-интернат для престарелых и инвалидов. Друзья сделали ей минскую прописку, позволяющую жить в столичном учреждении. Аня, улыбаясь, говорит: «Большой город — большие возможности. Хочу испытать себя, может, что дельное из меня получится».

Правда, оплата за проживание в интернате сейчас почти три миллиона рублей, а пенсия по инвалидности у девушки — немногим больше миллиона. Некоторое время ей снова помогали друзья. Но повесить эту статью расходов на них тоже не выход, а значит, нужно искать другой. Вот тут-то и всплыла обидная правда жизни. Аня обратилась в комитет по труду, занятости и соцзащите Мингорисполкома с просьбой снизить ей оплату, а в ответ:
— На каких основаниях? Официально у вас есть родители, они не лишены родительских прав, оба трудоспособного возраста, имеют работу, а значит, согласно законодательству обязаны возмещать расходы за проживание в интернате.

Закон есть закон. Только вот родители — они лишь на бумаге, и все это время не помогали своему ребенку ни материально, ни морально.
В доме-интернате, где Аня жила до 18 лет, рассказали, что несколько лет назад ее отец отозвал свое заявление об отказе от ребенка. Нужно было подтвердить социальный статус Анны: либо родители предоставляют отказное заявление, заверенное нотариально, либо поднимается вопрос о лишении их родительских прав. На что Анин отец убедительно заверил, что будет заботиться о дочке. Орган опеки и попечительства районного отдела образования запросил характеристику мужчины по месту его работы и, побеседовав с ним, выяснил, что тот намерен заниматься воспитанием и содержанием дочери, также планирует забрать ее в свою семью. Словом, оснований для лишения родительских прав нет.
— Так было это обещанное воспитание и содержание? — спрашиваю Аню.
— Ну… раза три отец приезжал.
В интернате тоже не смогли сказать, что папа проявлял активное участие в жизни дочки.

Когда, достигнув совершеннолетия, Аня должна была покинуть детский дом, отец забрал ее, только вот пробыла она у него всего неделю.
— Нет, не смогла бы я там жить, — качает головой девушка. — Ну как?! Как жить в доме, в котором чувствуешь себя совершенно чужой? Поэтому и переехала в интернат.
Что же получается? Обещанной заботы отец так и не дал, вопрос о лишении родительских прав повторно поднят не был, и Аня имеет то, что имеет. Ей неведомо внимание мамы и папы, у нее никогда не было элементарного чувства защищенности, которое ребенок получает от родителей и с которым ему в неспокойном мире жить спокойнее, — ничего этого у нее не было и нет. Но есть бумага, согласно которой она — дочь своих родителей.
По сути, вся жизнь Ани — это годы сиротства, но вот гарантий и привилегий, положенных ребенку-сироте, в свое время она не получила.

«Нет правды на земле, но правды нет и выше», — писал Пушкин. А реальная жизнь «пишет», что свою правду надо брать в свои же руки.
— Мы обратились в суд, чтобы взыскать с Аниных родителей выплату алиментов. И вот уже несколько месяцев девушка их получает, — рассказывает директор Минского дома-интерната для престарелых и инвалидов Вера Лейковская. — Но знаете, что удивительно? Аня поначалу категорически отказывалась подавать заявление в суд.
— Я не хотела, чтобы родители считали, что мне от них нужны только деньги, — объясняет Аня. — Да я и сейчас бы не брала их, но чем тогда платить за интернат? Вы знаете, я сильная, но иногда боюсь этой жизни. Ложусь спать и не знаю, что будет завтра.
Кроме того, после обращения в комитет по труду, занятости и соцзащите Ане выделили квартиру в специальном доме для ветеранов, престарелых и инвалидов № 1. Проживание там обойдется в три раза дешевле, правда, в отличие от жизни в нынешнем учреждении, девушка все должна будет делать сама: ездить за продуктами, готовить, стирать.
— Все равно хочу переехать, попробовать самостоятельной жизни, — говорит Аня. — Опять же, здесь, в этом интернате, почти только одни бабушки и дедушки живут, и мне не хватает общения со сверстниками. А если еду в гости к друзьям, вернуться должна к девяти вечера и ни минутой позже, потому что к тому времени отключают лифт. По лестнице мне, сами понимаете, никак.

Хорошо бы новый этап жизни Анны был более гладким. А планов у нее много. Она из тех людей, глядя на которых, думаешь: не поддаются пониманию замыслы творца-природы. Аню природа лишила возможности ходить, но при этом наделила ее энергией, которая бурлит, кипит и рьяно ищет выхода.
— Я совершенно неусидчивая, как это ни парадоксально звучит, — улыбается девушка.
Обратная сторона неусидчивости — активность и целеустремленность. Постоянно что-то планирует, пробует себя в разных занятиях: флористика, бальные танцы, фехтование. Сейчас ее главная задача — найти работу.
— Считается, если ты в инвалидной коляске, то сиди плети бисером, да еще и спасибо скажи, что при деле. А ведь у инвалидов точно так же, как и у здоровых людей, есть свои предпочтения, какое-то занятие, которое распаляет внутри тебя необъяснимый восторг. Я, например, мечтаю быть организатором разных мероприятий, праздников.

Больше всего Аня не любит, когда на улице на нее смотрят, как будто увидели полтергейст. Или, что еще хуже, — с жалостью.
— Много лет понадобилось, чтобы научиться уважать себя. Сотни раз мысленно повторяла: я абсолютно нормальная, я себя такую люблю, — откровенничает Аня. — Где-то прочитала слова: «До тех пор, пока мы сами стыдимся своей инвалидности, нас будут считать нежизнеспособными. Пока мы воспринимаем нашу инвалидность как трагедию, нас будут жалеть. А пока нас жалеют — нами управляют».
Анна рассуждает, что хорошо бы уже в школах в детское, еще благодатное, сознание закладывали терпимость: мол, вот есть такие люди — некоторые не ходят, некоторые не видят или не слышат, но в остальном они абсолютно такие же, как и все. Только из таких детей может вырасти общество, которое не станет делить всех на «человеков» и «недочеловеков». А призывать уже взрослых людей «Будьте милосердны!» — это как горох об стену.
— К маме иногда тянет, — вдруг признается Аня. — Особенно, просыпаясь ночью, хочется думать о ней. Ночью все чувства оголяются, и если тоска — то резкая.
А днем Анна много улыбается. Не для вида, для себя. Для каждой своей мечты. Самые смелые мечтатели мира, имеющие врожденные физические увечья, своими успехами уже давно доказали: у творца-природы на таких, как они, особые планы. Особые замыслы. Поддаются ли они пониманию? Поддаются. Если научиться понимать этих особых людей.